Среда
17.01.2018
06:05
Форма входа
Категории раздела
Воспоминания [5]
Поиск
Мини-чат
 
200
Друзья сайта
  • История немецкой колонии Хортица
  • Генеалогия Готман на англ.
  • Личный сайт Лидии Готман
  • Личный сайт Александра Галаты
  • Детские песни Лидии Готман
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz
  • Статистика

    Онлайн всего: 1
    Гостей: 1
    Пользователей: 0

    Родословная семьи Готман

    Каталог статей

    Главная » Статьи » Воспоминания » Воспоминания [ Добавить статью ]

    Воспоминания Рудольфа Готмана (1922 - 2007)
    Наш отец – Готлиб Фридрихович родился 9 марта 1893г. в Крыму. Умер 17 января 1978г. в г. Канте (Киргизия). Мама – Готман (Риккер) Фрида Христиановна родилась 18 марта 1891г. Умерла 2 октября 1945г. в Мордино (Коми). Дед по отцу – школьный учитель. Дед по матери – краснодеревщик. (Шкатулка, изготовленная дедом Христианом, хранится у меня. Фото здесь. Лидия Готман)
    Историю отцовской ветки подробно описал дядя Фридрих в своих воспоминаниях. По линии мамы о деде Христиане знаю только то, что в конце жизни (1925г.) он перенес операцию, и ему вставили серебряную трубку.
    Дед Христиан очень любил меня и баловал. Помню, на Рождество он ставил елку на сделанное им самим вращающееся колесо. Новый год всегда встречали в его семье. Ушел он из жизни тихо, спокойно. Это случилось в один из дней 1929 г., когда все ждали его из своей комнаты к завтраку. Он не дожил до раскулачивания, которому подверглись его дети и внуки.
    Дед Фридрих и его потомство запечатлены на известном фотоснимке. Умер он 12 марта 1931 года в Коми.

    В семье деда были три брата. Дядя Фридрих в 1927 году организовал ТОЗ ( товарищество по вовместной обработке земли), стал к 1929 г. так называемым кулаком, за что его выслали в г. Архангельск, а его семью с дедушкой Фридрихом – в Коми АССР.

    Дядя Теодор уехал в Грузию, где по – моему учительствовал. Там и умер от рака.

    Наш отец не стал заниматься сельским хозяйством, закончил гимназию в Симферополе, затем учился в в Москве, в Коммерческом институте, который, как я знаю, окончил с серебряной медалью. В период учебы папа каждое лето приезжал домой. Все время работал на полях, убирал урожай. За это получал на зиму продукты: колбасу, окорок, св. жир и т.п. Кроме того, зимой в Москве подучивал сынков богатеев.

    Темное место – период его жизни с 1917 по 1921гг. Об этом он мне никогда не говорил, а я по молодости его не расспрашивал. Вообще, я очень жалею, что не заставил его в старости поговорить обо всем, о всей жизни нашей семьи. По словам мамы, отец был прикован к постели, не мог ходить.

    В 1921 году мои родители поженились. Жили в доме деда Христиана, который своими руками изготовил им всю мебель – от кофейной мельницы и люльки до пианино. Мама была самая младшая из семи детей и самая любимая. Она закончила в Джанкое женскую гимназию, была верующей.

    В 1922 году у них родился первенец, т.е.я. (Свидетельство о рождении смотрите  здесь Л.Г.). В 1942 году мама написала мне письмо в трудармию, где подробно описала свои первые роды. Она чувствовала, что больше не увидит меня. Роды были страшные. Письма отобрали при обыске.

    (Документы 1923 года смотрите здесь. Л.Г.).

    Оба деда помогли нам построить на другом конце деревни небольшой дом (1928г.).

    В конце 1929г. – начале 1930 г. в Адаргине начались кошмарные дни. Сначала выслали дядю Фридриха, за ним его семью и других родственников по линии отца и матери. В один «прекрасный день» появились люди и у нас (отец в это время работал в Джанкое) и обчистили весь дом. Осталось только то, что мы смогли одеть и взять с собой. Нас приютили соседи, которых я не помню.

    Руководил этой операцией немец – пришелец. В свое время общество, под нажимом властей, разрешило ему построить дом в конце деревни. Как сейчас помню, это была какая – то хата. В нашу историю вмешалась татарская общественность района, которая очень уважала отца. Пришлось все вернуть, но все – таки этот тип – босяк присвоил пианино.

    Приходили письма от дяди Фридриха: он звал отца. Папа выехал на разведку, но без семьи его дальше Москвы не пустили. Обратный путь из Архангельска был заказан. Вернулся и стал отправлять мебель и багаж на имя брата. 

    Мама носила Эрвина. Он родился 20 сентября 1930г., а в конце октября или начале ноября мы: отец, мама, я – 8 лет, Эдгар – 6 лет, Альфред – 5 лет, Эля – 1,5 года и месячный Эрвин – были в Архангельске, на территории какой – то выставки, в коридоре.

    (Документы смотрите здесь. Л.Г.)

    Дядя Фридрих не мог нас встретить, так как он жил в Кегострове, а Северная Двина еще не полностью замерзла. Он появился 10-15 ноября. Сборы были недолгими. Элю положили на санки, которые повез дядя Фридрих, папа взял Эрвина, мама – за руки Эдгара и Альфреда, а я – между ними, и мы двинулись по еще не окрепшему льду в Кегостров. Лед трещал, рядом были полыньи, и как признался дядя Фридрих, только Бог помог дойти нам до цели.

    Приехав в Архангельск, папа устроился счетоводом в сельхоз. банке, а после его ликвидации, в 1931 году, бухгалтером лесобиржи 7 – К экспорт леса.

    В 1933 Эрвин заболел дифтерией и папа, получив свой первый отпуск, отправился с мамой и с ним в Джанкой, чтобы проконсультироваться с врачами и при необходимости сделать операцию. Мы, четверо: я, Эдгар, Альфред и Эля остались дома с Ауингерами, которые приехали к нам со своими детьми с Крыма. Врачи предложили повременить с операцией, пока Эрвину не исполнится восемь. Возможно, сказали они, медицина к тому времени сможет ему помочь. 

    (Документы смотрите здесь. Л.Г.).

    В 1934 году родился Бруно. Жили мы бедно. Мама на завтрак ставила каждому блюдечко – ложку сахарного песку и хлеб. Хотя жаловаться было не на что. Папа все – таки получал спец. паек, так как был, как сейчас говорят, главным бухгалтером лесобиржи. Он знал английский, немецкий и французский язык и по сравнению с другими мы жили нормально. На краю деревни Адаргин, в маленьком доме, стоявшем около кладбища, на втором этаже, в комнате с отдельной кухней мы делили все радости и горести.

    Как – то в начале декабря 1934 года папа сказал за ужином: «Слава Богу, что доживаем счастливо еще один год». Но конец декабря был тяжелый. В ночь на 29 или 30 декабря раздался стук в дверь и папу забрали. Оказывается, какой – то немец написал, что отец, якобы, сын помещика. 

    Наступила черная полоса в нашей жизни. Папа долго не давал показания, отрицал свою вину. Мы с мамой ходили на «передачи» в центральную тюрьму Архангельска. Как – то неожиданно для себя, я вдруг осознал, что стал взрослым. Папу осудили по 58 ст. на 5 лет и увезли в Коми ССР.

    Как только забрали отца, нас выселили в однокомнатную квартиру, на берегу Северной Двины. В маленькой комнате на втором этаже еле помещались шестеро детей и наша мать. 

    Отец был в лагере 5 лет с 1934–го по 1939–й год, в поселке, который сейчас называется Ухта. Определили сначала коновозчиком, а потом, когда узнали, что он имеет такое образование, взяли в контору.

    В 1935 умер Бруно. Чтобы как – то выжить, мы потихоньку все продавали. В конце – концов, осталась одна кровать. Мама пошла работать подсобной рабочей на лесобиржу, где страшно подорвала свое здоровье. Мы, как могли, пытались ей помочь. Зимой распиливали дрова и возили их на санках в Архангельск. Летом собирали цветы на продажу. Но основная помощь приходила от крестного дяди Карла и тети Розалии∗. Они ежемесячно присылали нам деньги.

    В 1935 году забрали дядю Гуго. Его не спасло даже то, что он был конюхом и не умел читать по-русски. Приговорили к 10 годам и выслали в Коми.

    Мама со всеми переписывалась, узнавая таким образом, новости от родственников. Все эти пять лет она одна несла нас на своих хрупких плечах.

    В 1938 году, после школы – семилетки, я закончил библиотечные курсы и был направлен в Котласский район библиотекарем. (Документы смотрите здесь. Л.Г.). Но из дома пришло письмо, сообщающее о болезни мамы и я вернулся. Устроился в архангельскую библиотеку и поступил в вечернюю школу. Я был очень рад, что приношу деньги и могу хоть чем – то помочь маме.

    Приближалась встреча с отцом и мы на разных берегах с нетерпением ждали, когда откроется Северная Двина и мы наконец – то сможем обнять друг – друга. За это время папе дали двухкомнатную квартиру в Ухте. Находилась она недалеко от старого нефтеперегонного завода, где он стал главным бухгалтером. Он практически организовал всю работу по своей части. Я помню, мы жили внизу, а на втором этаже – освободившиеся, как отец, инженеры завода.

    В 1940 году мы с Эдгаром поступили на первый курс горно – нефтяного техникума. Он к тому времени окончил восемь классов. В последний момент брат решил вернуться в школу, хотя сдал все на «отлично», а я первого сентября стал студентом. (Документы смотрите здесь. Л.Г.).

    Жизнь понемногу налаживалась. Я учился в техникуме (Документы смотрите здесь. Л.Г.), получал стипендию. В то время ее платили только отличникам, а поскольку таких было мало, техникум решили закрыть. Встал вопрос, что мне делать и где продолжать учебу. (Документы смотрите здесь. Л.Г.). И я поехал в Донецк, учиться на горняка. (Документы смотрите здесь. Л.Г.).Хорошо помню тот день, когда я уезжал. Все меня провожали. До Котласа ехал на машине, а потом по железной дороге. О таком приключении можно было только мечтать. Мне было 18, и я еще не знал, что ждет меня впереди. Маму в тот день я видел в последний раз.

    В Красном Луче я проучился полгода, по специальности горный мастер. (Документы смотрите здесь. Л.Г.). Помню, 22 июня, теплым летним днем, я готовился к письменному экзамену по математике, когда прибежал мой друг и сказал, что началась война. Не могу сказать, что сразу все изменилось. Первое время еще не было хлебных карточек и люди жили, как раньше. Были танцы на улице, никто ведь не думал, что война будет такой долгой. Позже часть нашего техникума переделали в госпиталь, а мне дали направление поселиться в одном из домов в поселке. Пожилая женщина, хозяйка этого дома, увидев направление, хлопнула дверью: «Мой сын воюет на фронте. Иди к черту, проклятый немец!». И наверное не пустила бы меня, если бы не ее невестка – молодая симпатичная женщина. Она заступилась за меня: «Что вы, мама, это же наш, он ведь ни при чем».

    Так я стал жить у них. Помогал убирать урожай, а потом продолжил учебу. Помню, она началась 1 августа, а в сентябре пришла повестка (нужно сказать, что еще раньше мы с ребятами нашей группы ходили в военкомат проситься на фронт; «повезло» только одному, моему другу Хабарову: он пошел воевать и вскоре погиб).

    В НКВД «попросили» никуда не отлучаться и быть дома после 23:00. Через несколько дней меня вызвали снова и отобрали хлебные карточки (тогда уже по ним давали 400 грамм хлеба). Увидев на моей руке часы, один из офицеров сказал: «Продай их, продай все, что у тебя есть – вы уезжаете», - а потом тихо добавил: «Мы сами не знаем куда вас забирают…». Часы были подарком отца. В 39-м он купил их у польских солдат в лагере.

    Октябрьским утром 41-го пришла машина и меня забрали на вокзал. Там, оказывается, собралась вся немецкая интеллигенция Красного Луча. Куда нас везут, мы не знали. Да и вообще, наверное, не осознавали всего, что с нами тогда происходило. Вместе со мной в вагоне оказались врач Евгений Антонович Вагнер, с которым впоследствии тесно переплетались наши судьбы, и главный бухгалтер шахт Нетт с женой и детьми. Молодая хозяйка дала мне в дорогу целую сумку продуктов, они – то и спасли нас во время пути. Ехали мы долго, пока, наконец, не добрались до Аягуза Семипалатинской области, оттуда приехали в совхоз Каракуль и только потом оказались в Соликамске.

    23–е февраля был моим первым днем в трудармии. (Документы смотрите здесь. Л.Г.). Поселили нас в недавно построенных овощехранилищах, а на следующий день всех выстроили и повели на Камский Мыс. В связи с тем, что началась война, весь спиленный лес остался под водой. Я входил в группу водной бригады, которая занималась тем, что искала подо льдом бревна и поднимала их на поверхность. Зима выдалась холодной. Среди немногих вещей, взятых из дома, было пальто, подаренное дядей Карлом. Оно было со мной в Красном Луче и в Аягузе. И вот в этом самом пальтишке я и угодил под лед. Самое интересное, что у меня уже был опыт в этом деле. Таким – же способом я оказался в Северной Двине, когда мы жили в Архангельске. Одним испугом тогда дело не закончилось, и у меня с тех пор страшно болели ноги, просто «жгли огнем». Сейчас я был вдали от дома и от той жизни, которую война разделила на две части – до и после. Ребята бросили веревку и меня вытащили. Мокрый, я побежал в близлежащий барак. Там находились обессиленные трудармейцы, которые приехали раньше нас и уже не могли работать. Скинув пальто и кое – как обогревшись у железной печки, я побежал в лагерь. Удивительным образом, ноги перестали болеть, и я пешком преодолел 5 км.

    В медсанчасти лагеря Вагнер протянул мне стакан спирта. «Так надо, выпей!». Перед глазами, одна за другой, пролетали картинки из прошлой жизни: детство, учеба в школе; казалось все это было не со мной. Мне было 20 лет.

    Три дня я не ходил на работу – отлеживался; дольше болеть было нельзя, иначе лишали хлеба. Вот таким образом началась трудармия.

    В мае, вместе с другими, меня направили в совхоз Черное под Соликамском. Мы сажали картошку, корчевали деревья. В конце – концов Вагнер спас меня вторично. Нас с бригадой, повели в лес. Все ушли, а я, от усталости и голода, свалился на дороге. Он забрал меня и привел к себе. В этот день всех повели на строительство в Соликамск. А я стал сторожем на складе, который занимался распределением продуктов для трудармейцев. Нужно сказать, что рядом с лагерем был совхоз и нередко, местные жители, находившиеся по другую сторону колючей проволоки, приносили нам продукты. Одним из них был Абрам Гергардович Тильман, который вскоре стал нашим кладовщиком. Он дал команду подкармливать меня в столовой, и я ночью ходил в поселок.

    Наступила весна 43-го. Меня назначили бригадиром в совхозе. Дело в том, что существовала некая схема, по которой измученные от работы труд армейцы направлялись в совхоз на полевые работы, чтобы как – то восстановить силы. В один из таких дней это и случилось: уставший, я заснул, а другие трудармейцы стали руками выкапывать и есть сырой картофель. Ответственность возложили на меня, т.к. я был бригадиром, и снова отправили на общие работы на лесоповал.

    Из дома приходили письма. Я чувствовал, что мама волнуется за меня, переживает. «…Нельзя терять силу духа. Все – таки ты не на войне, где пули свистят…», - писала она.

    В конце 44–го к нам прислали целую бригаду девушек. До этого они были в Омске. Среди них была и Лида. Время было ужасное. Оно не щадило ни мужчин, ни женщин. Мне повезло, что я выжил в эти годы, ведь многие трудармейцы умерли от тяжелой работы, голода и лишений.

    Приближался день победы. Помню, я рубил лес и топором попал себе по ноге. Мне дали больничный. Это было 8–го, а 9–го объявили, что закончилась война.

    Решив продолжить свою учебу, я послал документы в Кунгур. Ответ пришел почти сразу. Не могу передать, как я был счастлив, но в комендатуре ясно дали понять, что я никуда не могу уезжать. Война закончилась, вот только для нас ничего не изменилось…

    Мы остались на прежнем месте. Вагнер и Тильман перешли в тогда уже вольный совхоз, я работал в столовой – резал и подавал хлеб. Через какое – то время мне предложили место зав. складом. «Не вздумай, иначе погибнешь!», предупредил меня Тильман. Кладовщиком стал Саша Фрицлер. Его судьба сложилась трагически, но об этом позже.

    Так проходил 46–й год. Лида на общих работах познакомилась с дочкой директора школы и смогла устроиться уборщицей. Она была очень симпатичной и многие ухаживали за ней. Не остался в стороне и Вагнер. Но все – таки твоя бабушка, Лидочка, выбрала меня. По вечерам я приходил в школу и помогал ей. Вот в этой самой школе и проходили наши свидания.

    В конце 46–го пришла телеграмма за подписью Берия с приказом направить 1000 человек на строительство объекта. Это был реальный шанс уехать и я, конечно, хотел им воспользоваться. Вот только женщин не брали, а Лида была беременна. Как мог, я успокаивал ее. Обещал вернуться за ней, но она ничего не говорила, лишь горько – горько плакала. И вдруг из Березняков приходит разрешение! Как мы были счастливы! Из деревни прибежал Саша Фрицлер и принес нам картошку. Он тоже хотел ехать, но его, как зав. складом не пустили. Мы сели в машину и поехали в Березняки. Там нас погрузили в эшелоны. Какое-то время мы просто стояли на станции и ждали, когда нас отправят. Все женщины были отдельно от мужчин. О своей беременности Лида никому не сказала, иначе, конечно, ее бы не взяли.

    Числа 20-го февраля кто-то прибежал и сказал, что повесился Саша Фрицлер. Я, как сумасшедший, бросился в поселок. Чем я смогу ему помочь, я не знал, просто бежал. Меня остановил Вагнер: «Немедленно возвращайся на станцию, эшелон отправляется, я все напишу тебе в письме». Настроение было скверное, в голове все время звучали слова: «Не вздумай, иначе погибнешь!». Ведь на месте Саши мог оказаться я.

    Мы доехали до Сталинграда и только там узнали, что везут нас на Кавказ. На станции Кропоткино всех вывели из вагонов и повели в горы. Там, погрузив на плот, перевезли на другой берег озера Рица.

    На следующий день оказалось, что объект, на строительство которого мы попали, – это дачи для Берия, Ворошилова, Молотова и других важных особ. Среди нас был Нейцель Б. И., в свое время работавший в совхозе. Вместе с Катышем И. И. им поручили организовать всю бухгалтерию. Вот они и взяли меня в контору, которая обслуживала 1000 человек – трудармейцев и военных, приехавших из колонии. Работы было очень много. Мы выписывали наряды и платили деньги. Кроме этого, рубили лес, строили дороги около озера. Что творится на противоположном берегу Рицы – не знали, все действия там окружала большая тайна.

    Беременность Лиды скоро стала заметной, и Катыш распорядился выдать ей трудовую карточку и вместе с еще одной женщиной поселить в отдельный шалаш. Зарегистрироваться мы не могли, ведь у нас не было никаких документов.

    В мае мне дали поручение поехать за деньгами для солдат, которые работали с нами и премировались приказом командира. Управление находилось на другом берегу, но там я никого не застал. Все сотрудники уехали в банк в Гагры. Только вечером мне вручили 30 тысяч старыми десятками, подписали документы и я пошел. Пока я добрался до озера, объявили комендантский час. Ясное дело, меня захватили. Наверное, я бы не волновался так, если бы не 30 тысяч, зашитые в наволочку. Штаб находился в большом деревянном доме, на первом этаже. Там я отвел в сторону офицера и все ему рассказал. Он тут – же связался с кем – то по рации и меня отвезли домой. Это было первого мая, и я, как выяснилось позже, был в доме Сталина.

    3 августа, рано утром, у Лиды начались схватки. Я помчался к шоферу, и мы поехали в Гагры, в больницу. Дорога была тяжелой. Ужас от горных дорог (1500 км над уровнем моря) вперемешку с криками Лиды. Дождавшись, когда ее отвезут в отделение, я пошел в город. Помню даже запах теплого воздуха, голубое море, и огромное количество белоснежного цвета в одежде отдыхающих. Я купил фрукты на рынке и вновь отправился в роддом.

     - У вас девочка, – сказали мне, – 4100! 

    Так родилась моя Розочка. Счастливый, я возвращался назад, оставив своих девочек в больнице. Но по возвращении меня ждала новость. Оказывается, работа сделана и всех трудармейцев вывозят. Уже были готовы эшелоны, когда мне сказали, что меня оставляют, нужно только пройти комиссию. Решался вопрос, смогу ли я работать бухгалтером.

    – Скажите, Готман, сможете ли Вы работать самостоятельно? – спросили меня.

    – Думаю, что да.

    – А Вы вели учет самостоятельно?

    – Нет, - ответил я честно.

    – Вы нам не подходите, - прозвучало, как приговор.

    Бледный я вышел из кабинета. 

    – Неужели нельзя было соврать? Кому нужна твоя честность? – набросились на меня мои друзья – бухгалтера, - ведь у тебя был такой шанс… И мы с Лидой оказались в эшелоне.

    Катыш дал команду поставить в вагоне печку и выдав нам тысячу рублей, сердечно попрощался. Об этом человеке у меня сохранились самые светлые воспоминания.

    Так мы доехали до какой – то станции. Под конвоем всех вывели и построили. Вскоре к нам подошел мужчина и стал отбирать людей для работы. Нужен ему был и бухгалтер. Абсолютно случайно, оказалось, что этот человек родом из Поволжья и они знакомы с Лидой. Он с радостью взял меня к себе и мы все вместе поехали в г. Кыштым.

    Место моей работы – большой ремонтный завод, находился в 30 – ти километрах, около речки Течь. Там рыли котлованы для изготовления атомных и водородных бомб. Они были такие огромные, что находившиеся внутри машины казались не больше игрушечных. Закрытая территория, носившая название Челябинск – 40, не была нанесена ни на одну карту мира и была «собственностью» Берия. Помню, даже центральная улица носила его имя, а небольшая поблизости была названа в честь Сталина. Здесь находились все «светлые головы» Советского Союза. Ученые химики и физики работали и днем и ночью. В городе был магазин и школа, правда все в единственном числе. Я не помню, чтобы нам давали наличные, но мы не бедствовали – все необходимые покупки в магазине заносились в специальный журнал.

    4 марта 1951 года у нас родился Женечка∗. Помня все то, что сделал для нас Вагнер в трудармии, мы назвали сына в его честь. Я работал главным бухгалтером, Лида была дома с детьми. По – прежнему выдавали хлебные карточки, но жили мы уже лучше.

    В мае 53-го в Челябинск – 40 приехал Берия и по его приказу всех немцев стали отправлять на урановые рудники.А когда подошло время уезжать нам, сообщили, что Берия арестовали и мы теперь свободны.

    Я сразу написал своим бухгалтерам. Они после трудармии оказались в Перми. С большим трудом, не сразу, но нам все – таки дали разрешение уехать. До Кыштыма ехали в закрытом товарном вагоне, а потом еще целый месяц до Перми.

    20-го сентября мы наконец – то были на месте. На вокзале я взял машину и мы поехали к Янцену. Он помог найти нам небольшой дом в Верхних Мулах и устроил меня на работу бухгалтером в автоколонну. Лида с ребятами отправилась в Соликамск, где находились ее мама и сестры, я остался в Перми.

    В октябре начальник вручил мне ордер на квартиру в маленьком деревянном доме, но когда я приехал, оказалось, что она уже занята. Свободной оставалась лишь одна, но там не было даже полов. Я все равно поставил новый замок и ждал, когда закончат ремонт.

    В 54-м дочка пошла в первый класс, Женечке исполнилось три годика. Уже ничего не напоминало того, что пришлось пережить. Спустя 9 лет после победы и для нас закончилась война…

    Рудольф Готман

    Категория: Воспоминания | Добавил: готман (03.11.2010)
    Просмотров: 1401
    Всего комментариев: 0
    Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
    [ Регистрация | Вход ]